Andy Novozhilov (commi) wrote,
Andy Novozhilov
commi

Нехорошие аллюзии - 3 (окончание)

Заканчиваю публикацию про дальнего родственника С.К.Бельгарда.
Начало - см. Нехорошие аллюзии - 1
Продолжение - Нехорошие аллюзии - 2

- Главный вопрос по делу
- Дела семейные. Две жены

Замечания по делу. Главный вопрос

Судя по всему, к середине августа 1930 г. окончательный сценарий показательного сериала о многочисленных организациях вредителей еще не был написан. Актеры по ролям тоже не были распределены. Сначала забирали всех без особого разбора – широким неводом, и только потом арестованных «прикрепляли» к определенным делам.

Первым сотрудником Госбанка, попавшим в этот невод, был Юровский (26 июля). Правда он только формально находился в совете Госбанка, а вообще-то был интересен для ОГПУ как бывший начальник Валютного управления НКФ. 16 августа арестовали А.И.Лежнева, работавшего в Финансово-Экономическом Бюро, затем 22 августа пришли за СК. С 17 сентября начались более конкретные аресты сотрудников Госбанка и одновременно работников Наркомфина. Набралось 48 человек – группа Юровского-Лежнева. Сценарий видимо начал обретать форму, и эту группу разделили: 21 госбанковца определили к «ячейке Союзного Бюро меньшевиков в Госбанке», а 18 наркомфиновцев стали членами «Трудовой Крестьянской Партии». По ходу дела аресты продолжались – последние обвиняемые по делу ячейки Госбанка были взяты 16 декабря, причем это были уже не действующие сотрудники, а «вычищенные» ранее и работавшие в других ведомствах. Видимо нужна была массовость, и в «дело Госбанка» добавили еще пятерых – итого получилось 26 человек.

Понять иезуитскую логику сценаристов трудно, но «Дело Госбанка» попридержали и сделали его подчиненным другому делу. Решено было создать более крупную вредительскую организацию – некий имевший связи с заграницей «центр», который руководил бы другими группами вредителей. Так появилось дело «Союзного Бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)». Аресты по нему шли по апрель 1931 г. (т.е. после завершения открытого процесса), а последние полезные для представления в суд признательные показания были получены во второй половине февраля [106]. Дело слепили наспех и 1-9 марта 1931 г. вынесли его на открытый показательный процесс в Колонном Зале Дома Союзов. Суд широко освещался в советской прессе, и за ежедневными отчетами о его ходе следила вся страна. Все обвиняемые были осуждены на 5 и 10 лет ИТЛ. Хотя на открытые заседания было выведено 14 человек, всего же по этому делу было привлечено к ответственности 122 – «тройками» и Коллегиями ОГПУ выносились решения как до, так и после открытого суда.

К «делу Госбанка» ОГПУ вернулось уже после завершения процесса «Союзного Бюро». Теперь можно было без особых хлопот привязывать обвиняемых к уже осужденным по другому делу – достаточно было найти незначительные и чисто формальные факты взаимоотношений, встреч и переписки. Решение было принято на закрытом заседании Коллегии ОГПУ без всяких сложностей открытого суда, требующего подготовки и репетиций.

Теперь – главный вопрос: почему СК стал единственным расстрелянным по этому делу?. Чем же он так не угодил?

Его подельник такого же ранга – другой директор Правления Госбанка В.С.Коробков (1887-1952) за аналогичные «преступления» был приговорен к расстрелу с заменой на 10 лет лагерей – как тогда говорили: «десять лет с испугом». Но не расстреляли же! Потом многим отбывающим наказание по делу Госбанка срок был сокращен, а некоторым даже заменен на высылку. Тот же Коробков вышел из БАМлага 13 июня 1935 г., а в 1940 уже работал в системе ГУЛАГа под Москвой. И хотя судьбе Коробкова не позавидуешь, все-таки он умер своей смертью на свободе [93].

То же относится и к осужденным по родительскому процессу «Союзного Бюро» – ни одного расстрела! По крайней мере среди тех 14-ти, что были в Колонном Зале. А казалось бы? – отъявленные вредители, выявлена связь с заграницей, общественное мнение подготовлено … Знай стреляй! Главарей вредительского заговора Шера, Берлацкого и других пощадили, а члена подчиненной им ячейки казнили. Где логика? А нет ее.

Для кого-то время действительно оказалось «вегетарианским», а для кого-то обернулось самым трагическим образом. Спецслужбы только оттачивали свое оружие, система массовых репрессий была еще не отлажена – вот ее иногда и заносило, что называется «колбасило».

Характерно исполнение (или, скорее, невыполнение) другой части решения Коллегии ОГПУ о конфискации имущества и высылке семей. В ожидании последствий приговора родственники осужденных перевозили к дальней родне и знакомым мебель и ценности. Боясь уплотнений, сами подселяли к себе жильцов. Чтобы избежать высылки они прибегали к различным ухищрениям, которые иногда срабатывали, что невозможно представить в более позднее время. Они писали заявления и ходатайства, представляли характеристики на детей, и даже обращались к врачам для получения отсрочки. Например, отъезд семилетнего сына КоробковаАнатолия был отложен на месяц из-за высокой температуры – «в данное время следовать с матерью не может» [93]. Кроме того, возникало множество семейно-имущественных коллизий, к которым «органы» оказались не готовы. В результате Коллегия ОГПУ в период с 15 мая по 28 июня 1931 г. решила пересмотреть свои приговоры в отношении конфискации имущества и высылки семей многих осужденных. Скорее всего, именно поэтому избежали этой участи родственники СК – вторая его жена с ребенком от первого ее брака. (Этим вопросом задавалась Боннэр, недоумевая, почему приговор в этой части не был исполнен).

Как видим, налицо относительная «гуманность» и «вегетарианство». Даже пожелание Сталина – «обязательно расстрелять десятка два-три вредителей» – не было исполнено. И вместе с тем имеется какая-то избирательная кровожадность и жестокость. Конечно, СК не был единственным, кто был приговорен к высшей мере наказания в ходе всех этих дел – были и другие фигуры, которых уничтожали без видимых на то причин. Например, экономист П.И.Пальчинский, на процессе Промпартии названный идейным вдохновителем некоего «Инженерного центра», был арестован еще 21 апреля 1928 г., а расстрелян решением всё той же Коллегии ОГПУ 22 мая 1929 г. Но в данном конкретном деле «Госбанка» случай СК уникален.

Есть мнение, что суровость наказания Пальчинского была обусловлена его отказом давать нужные показания. Может быть, и в случае СК было нечто подобное? С другой стороны, 16 человек из 25 осужденных по «делу Госбанка» не признали свою вину и не давали компромата на других – тем не менее, их не расстреляли.

Боннэр в своей книге глухо упоминает, что следователей сильно интересовали обстоятельства подозрительной смерти жены, оставшейся в Лондоне. Может быть, где-то здесь кроется разгадка?

Но не будем гадать – вряд ли причины казни СК окажутся рациональными. Разбираться же в логике палачей – себе дороже.

Дела семейные. Две жены

ж1: NN (?-1929), умерла при невыясненных обстоятельствах (покончила жизнь самоубийством) – тело найдено 18 декабря 1929 г. в одном из отелей Лондона.

СК был женат дважды. Про первую жену нам мало что известно: ни имени, ни даже гражданства мы не знаем. По некоторым источникам она была уже в составе делегации Красина в 1920 г. Однако обнаружить ее среди делегатов не удается. С.И.Либерман, описывая участников миссии, упоминает только одну женщину [96]:

В качестве переводчицы и стенографистки с нами поехала талантливая музыкантша Лунц; она не вернулась в Россию, ибо вышла замуж, пока мы вели в Лондоне разговоры о лесе и машинах.

Если бы она вышла замуж за СК, то автор воспоминаний наверняка бы это отметил.

О самом факте существования NN и некоторых обстоятельствах ее смерти мы знаем пока по трем источникам, причем, сведения из двух – косвенные.

Первый источник – ОГПУ – «дело Госбанка» в изложении Е.Боннэр. Крайне скудная информация. Пересказ анкетного листа: «Первая жена осталась в Лондоне. Потом покончила жизнь самоубийством». И еще одно предложение в конце главы про СК: «То, что ОГПУ больше интересовала первая жена, которая осталась в Англии и по неизвестной причине покончила с собой». Вот, собственно, и всё. Но, по крайней мере, ссылка на ОГПУ не оставляет сомнений факте существования NN. Жаль, конечно, что Боннэр не пишет более подробно – наверняка в анкетном листе имеется и имя жены и другие данные. Наше знакомство с этим листом могло бы разом снять многие вопросы. Но, увы…

Второй косвенный источник – сборник кратких аннотаций и ссылок на некрологи в зарубежной печати 1917-1997 гг. [80]. В первом томе имеются две записи на страницах 264 и 265 (воспроизводим дословно):

БЕЛЬГАРД (без инициалов!) (? – до 18 дек. 1929, Лондон).
  Жена советского специалиста С.К.Бельгарда, родственника сенатора, приехавшего в Лондон в 1920 г. в составе делегации Красина. Был специалистом по финансовым вопросам. Умерла при невыясненных обстоятельствах. Труп был обнаружен в Лондоне в одном из пансионов 18 дек. 1929 г.
  Новое русское слово. – Нью-Йорк, 1930, 3 янв., № 6186.
  Последние Новости. – Париж, 1929, 20 дек., № 3194.

БЕЛЬГАРД С.К. (? – 1929).
  Родственник сенатора А.В.Бельгарда. После окончания училища правоведения служил в кредитной канцелярии, продолжал служить как «спец» и при большевиках. В 1920 г. был командирован в Лондон. После вызова в Москву в 1929 г., вероятно, был расстрелян. Оставшаяся в Лондоне жена была найдена мертвой. Велось расследование причин смерти.
  Руль. – Берлин, 1929, 22 дек., № 2760.

Обе аннотации ссылаются на три некролога в эмигрантских газетах. Любопытно, что все некрологи посвящены смерти жены, хотя заметку в берлинской газете Руль авторы сборника относят к СК (да это и не некролог вовсе). Видимо отъезд его в Советскую Россию в то время уже воспринимался как смерть. В сообщениях много несообразностей, но дату нахождения тела жены можно считать достоверной.

Что касается самих источников, то нам удалось найти только последний – заметку в газете Руль. Приводим ее полностью:

2449_original.jpg

Вырезка из газеты «Руль»
Берлин, 1929, 22 дек., № 2760.

Это сообщение, похоже, шло по следам публикации в парижской газете Последние Новости от 20 декабря и исправляло допущенную там ошибку с «сыном сенатора А.В.Бельгарда». Сенатор в это время жил в Берлине и был слишком заметной фигурой в местных эмигрантских кругах, чтобы не знать, кто чей родственник. Автор заметки не скрывает, что пользуется слухами, предполагая расстрел СК, хотя, как мы знаем, в это время тот был вполне себе жив и находился на свободе. Точно так же следует отнестись к намеку о насильственной смерти жены от рук чекистов.

Впрочем, дело со смертью NN действительно кажется подозрительным. Считается, что она покончила жизнь самоубийством, но следствие велось английской стороной, и результатов его мы не знаем. С другой стороны, Боннэр пишет, что следователи ОГПУ на допросах «больше интересовались» первой женой, причина самоубийства которой была им неизвестна. А ведь дело в отношении СК было посвящено совсем другим вопросам. Почему же они так интересовались посторонним предметом? (Правда, для высасывания из пальца липового дела любое лыко было в строку.)

Если предположить, что к смерти NN приложили руку чекисты из отдела секретных операций, то следователи, стряпавшие «дело Госбанка», понятное дело, не были осведомлены о такой операции по самой сути слова «секретных». Зато о ней обязан был знать глава ОГПУ Менжинский. В этом случае он был в курсе обоих дел, тем более, что СК, как подчиненный, был знаком ему еще с 1917 г. Чтобы спрятать концы в воду он и приказал ликвидировать директора Правления. Это к вопросу, почему СК был единственным расстрелянным по «делу Госбанка». Конечно, это только одна из версий и она, по большему счету, ни на чем не основана, кроме наших предположений.

Есть и другая версия причины самоубийства NN – по «личным мотивам», и она кажется нам более правдоподобной. Боннэр пишет: «брак [СК с Бандровской] был недавний – не больше года» [100]. Трудно сказать, какой момент времени имеется в виду: арест – август 1930 или приговор – апрель 1931, но в любом случае, чтобы брак состоялся, необходимо хоть какое-то предварительное знакомство. Это значит, что, вероятно, к концу 1929 г. СК уже был в связи с Валентиной Бандровской, если уже не был женат на ней.

Отношения с Бандровской и NN вообще могли проходить параллельно, что было довольно заурядным делом для работников загранаппарата, живущих как бы на две страны. Перед глазами СК был яркий пример: все тот же Л.Б.Красин имел официальную жену с тремя детьми, которых он ещё 1917 г. предусмотрительно вывез сначала в Швецию, а затем в Лондон. При этом в Москве у него были другая полу-официальная жена на 23 года его младше и дочь от нее, которой он даже дал свою фамилию. Первая жена об этом знала – на этой почве у них были постоянные размолвки, но Красин продолжал врать и жить на две семьи [99].

Возможно, NN не была такой покладистой, как первая жена Красина. Узнав о связи СК с Бандровской в конце 1929 г. (может быть, он сам обратился к ней за разводом), она поняла, что осталась покинутой навсегда в чужой стране (если была из России, конечно) и от безысходности покончила жизнь самоубийством.

Еще раз оговоримся, что обе версии – сугубо умозрительны и ни в коем случае не являются окончательными. Необходимы дополнительные изыскания.

ж2: Валентина Владимировна Бандровская (?-?), дочь Софьи Антоновны Бандровской [107].

2120_original.png

Брак состоялся около 1929 г., после возвращения СК в Москву из Лондона. Это её второй брак – до этого она была замужем за Николаем Ивановичем Сахаровым (1891-1971) – родным дядей академика А.Д.Сахарова (1921-1989).

От первого брака у нее дочь Ирина 1921 г.р., замужем за Эскиным Александром Моисеевичем (1901-1985).

Здесь пора наконец объяснить, как в орбиту наших исследований попал академик Сахаров, и почему одним из основных источников сведений о СК является книга Елены Боннэр [100].

В своих «Воспоминаниях» [107] академик пишет:

«Еще в тридцатые годы наших близких постигли и другие беды. Первым погиб второй муж тети Вали (мамы Ирины), его фамилия Бельгардт, он – бывший офицер царской и колчаковской армий – был арестован, как большинство бывших офицеров белой армии, и расстрелян в середине 30-х годов».
 

Типичная семейная легенда – полуправда с искажением фамилии. (До нас самих предание про Бельгардов дошло в виде: «Энгельгарды были потомками парикмахера Марии-Антуанетты».)

Так вот, Елена Георгиевна Боннэр после смерти мужа, готовя книгу о родословной Андрея Дмитриевича Сахарова, натолкнулась на известные нам «дневники петроградского чиновника», опубликованные в журнале «Нева». В предисловии к публикации в числе предполагаемых авторов упоминался некто Бельгард. Памятуя о том, что вторым мужем Валентины Бандровской (тети Вали – см. цитату Сахарова выше) был наш СК, она решила докопаться до истины и выяснить авторство. Для этого Боннэр просмотрела архивное дело № 27952 «О контрреволюционной меньшевистской организации в Госбанке СССР» в части, относящейся к СК. Авторство она подтвердила – действительно, по ее твердому убеждению (и мы с ним согласны) автором дневниковых записей является СК. Тем самым Боннэр стала еще одним независимым исследователем, кто пришёл к тем же выводам. А далее она, заинтересовавшись самим архивным делом, сделала краткие выписки из него и в виде отдельной вставной главы включила их в свою книгу. За что ей, хотя и посмертно, огромное спасибо. (Фотографии СК и Валентины Бандровской тоже взяты из этой книги.)

Tags: генеалогия, история
Subscribe

Posts from This Journal “история” Tag

  • Драковские ангелы

    Разглядывал « Лесной атлас большой части Гдовского уезда Санкт-Петербургской губернии», учинённый в 1797 году капитан-лейтенантом флота Драковым…

  • Блокадные письма Мегорской

    Опубликовал письма моей бабушки Наталии Владимировны Мегорской из блокадного Ленинграда к её детям: моей маме и её младшему брату (моему дяде).…

  • Экономика блокады на крови

    Разбираю письма моей бабушки из блокадного Ленинграда. Потрясающие документы, достойные отдельного разговора. Но сейчас хочу обратить внимание…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments